Ten Shades of Kindness: 1.

Work it, teddy! “Striptease. The third Open Championship in the Urals.” The interesting thing about this ad – which I didn’t pay any attention to when I took the picture – is that the striptease championship will take place in ‘Gold Club’, where I have worked. Two days with my students singing Swedish traditional Christmas songs in December last year… Or what did you think, comrades?

During two days my internet didn’t work. Life in Russia is full of surprises. The first day was difficult for me, but the second day turned out blissful, calm and relaxed. And I thought to myself that if my paycheck wasn’t immediately connected to the internet then I would probably use it much more seldom than I do. On Monday I was quite unexpectedly given work to do, a translation that had to be done within a couple of hours. It was the most boring text one can imagine – about some appliance concerning different screws used when broken bones are put back together again in difficult operations. As quickly as I had done it I repressed all my memories of ever having translated it. I earned 2000 rubles for my translation. Pretty good. The spring semester is slowly coming to end, the winter in the Urals is also about to be wrapped up and I took a long walk with my friend Anya today. We had the most interesting conversation about culture, history, literature, philosophy and relationships between men and women. She is one of the few people I know that can follow me when I go off into the deep end of my analysis of the current condition of the world we live in today. She is very smart and a writer and so we have much in common. Plus we have read much of the same books and think alike, or maybe not always think alike, but what we have in common is that we both think a lot. Some would say too much, but let’s not get into what ‘some’ say as that more often than not is the silliest things.

In my last post I wrote a little bit about my latest work of fiction – a novella called “Ten Shades of Kindness”. Back then I was rather appalled by what I had produced, and saw no prospect in the tale what so ever. Since then it has been read both by Anya, and by my good friend Annie in California, and both of them greeted me with very surprising comments in favor of me continuing the novella. That’s why I have chosen to publish it here on my blog, though not all of it at once, as it is rather long [longer than I would’ve wanted it to be, but one cannot always be the God of one’s creation], but in small sections. The novella is divided into ten smaller sections, which will not surprise anyone as it goes by the name of “Ten Shades of Kindness” [Anya suggested I would shorten it to “Seven” because that’s a better number, but that would mean cutting the 20th century short of a few decades, something that would be unforgivable]. I haven’t finished it yet, yesterday I stopped on the 8th shade of kindness, which means some might change in the earlier shades, but at the current moment I am okay with what has been written so far. After all, this story came to me one morning, without being asked to do so, and I can only what is in my power as a writer. Am I pleased with it? Yes. What is it about? About kindness. And since it is about kindness, then nothing that is not ‘kind’ will not be allowed any room in the novella. Even though I am open to all kinds of comments, suggestions and criticism, you must first know, comrades, that I am not trying to disclaim the cruelty of our past century, what I’m trying to do is only switch the focus a tad in the opposite direction. My plan is to post all of the novella here over the next month. Enjoy.

1.

Shortly after the war began – one month into my fourth year as a student at the Medical Academy – I was arrested. Many others with me faced a similar destiny at around the same time. I was 22 years old and lived with my parents in an apartment in the center of our city. One October night I was arrested and accused of being a member of a secret student organization – only when they handed me the documents with my sentence two months later did I find out the name of this ‘secret student organization’. I had never heard of it before, yet – apparently – I was not only a member, but one if its founders. I spent three months in a female prison before the prison was taken over by the country we were at war with. After this all the prisoners were relocated by train to a camp far out in the countryside. I had never been there before.

It was an early, cold and grey morning in March when the train stopped at the station. The doors opened and we were told to get off. Other trains constantly kept arriving to the station with incessant large streams of people from other prisons. Both male and female prisoners were mixed with each on the station, everywhere pushed and shoved from one side to the other by large groups of five or ten officers in dark green uniforms, shouting messages sometimes to us, sometimes between each other. We were led out of the station – it was a small town train station consisting of but one tiny two-storey dark red brick building – and told to walk down the muddy main street, passing by empty small wooden houses, until the enormous crowd was stopped on what seemed to be a large square in front of tall steel gates, around which were concrete walls with barbed wire on top. We waited there an endless damp morning. I was surrounded by huge amounts of different people, all dressed in dissimilar kinds of prison ware – grey, light blue, blue, light grey, black and all these never-ending brown coats – of different ages and backgrounds and – quite possibly – sentences, as stated in their documents, consisting of no more than a little piece of yellowish paper. I could hardly find enough room around me to stand up straight by myself. All the time I was jostled in one direction or another. Either I got an arm in my side, or someone shouted something to someone else over my head, and unremittingly people were stepping all over my feet until they went numb and I didn’t feel them anymore.

I fell backwards, and as I was falling I thought to myself – of course I would have to die trampled to death on a cold day in March…

Yet I didn’t fall. The person standing behind me caught me, or not caught me exactly, but allowed for me to land with my head against his chest, falling with my back against his stomach. He caught a hold of me by putting his large hands on my shoulders, pressing me tighter to himself, thus sheltering me from constantly being hit or pushed by strangers around us. I tried to turn around slightly to look up at him and catch a glimpse of his face, but for a long while this was impossible as there was not enough room to make even the slightest movement. Not until much later – perhaps a whole hour passed – did I succeed in looking up at him. I saw that his face was much higher up above me than I had previously thought. He smiled down at me. I didn’t understand. He put his right arm around me, across my chest, right below my neck, as he protected me from the others with his left arm.

When it started to rain he opened up his brown coat and invited me to hide inside of it. After this I didn’t see anything of what was still going on outside. I only heard the voices, the screams, the ceaseless steps of boots against the filthy, mud-covered ground beneath us… But I wasn’t listening anymore. Inside his coat it was warm and safe and smelled of male sweat and road dirt. There was a slight, yet distinct, smell of strong, bitter coffee coming from his dark blue prison shirt. I remember that smell better than I remember any other of smells of the war.

It was already dark outside when he opened up his coat and revealed to me that we had made it all the way up to the camp gates. It was still raining. Ahead of us were but a few female prisoners, behind us no more than twenty men, out of which most seemed to be injured soldiers, holding themselves up on walking sticks made out of tree branches or other wood items. Soon it was my turn. I handed over my documents – a torn piece of paper on which were written my number, name and sentence – to the officer standing by the gate. He looked at it swiftly, not paying attention to anything else but my number. He directed me to the left, where there was a rather short line of women going into a one-storey barrack made out of raw wood. I entered the camp, and turned around just as the officer gave back the paper to the kind stranger.

He directed his steps to the right, to another barrack – which looked just the same as mine – into which an almost identical line was going. Only that line was made up of men.

The Ambitious Generation

And who is this I see trying to earn a few bucks on the side by doing ads for Turkish Airlines in Russia?

As a part of the MA program I’m studying at we must take a foreign language class. My foreign language is Russian, though I tried to take English in the fall but that turned out to be madness, I tell you, madness. The two other foreign girls in the program – the American Jen and the Mongolian Okino – failed to show up to class today and I was left on my own for about an hour of ‘speaking class’ with our amazing professor Irina Sergeevna. I don’t know how we got to speaking about marriage, but anyway, the conversation on love, relationships and tying the knot was started between us. I told her that lately I’ve been getting the message from the world around me [i.e. Russian society around me] that my time is almost up – I’m still not married and next year I’ll turn 25. She put it to me bluntly – yeah, you’re getting the message alright. And if you don’t get married within the next year then you’re not ever going to get married in this country. If you’re not ‘plucked’ before 25 you’re an old maid. And if you give birth for the first time when you’re 28 they call you ‘an old mother’ in Russia. This country is stressing me out. Even though I know that I made the right decision when I broke up with my former more handsome half, I also know that being single in Russia puts me in an awkward position as a ‘dangerous and unsteady’ member of society. Or people just think I’m weird. Or that there must be something wrong with me.

Every cloud, as the saying goes, has a silver lining, however: there’s a rumor going around Ural State that I’m married to someone ‘back home’ – in some versions my husband is Swedish, in others he’s American or even French. I’ve never heard anyone talk about it to my face; I’ve only heard ‘rumors of the rumor’. And with that I can rest assured that I’m not a complete weirdo in the eyes of Yekat as in their mind there’s at least some kind of man in my life whose socks I’m bound to be found washing when at home during vacation.

No, I don’t mind being single. But I would also not mind sharing a bottle of red wine with a man at least one evening a week. Yet there’s no chance I’ll be able to meet any man at all at this moment in my life – the philology department, where I spend 90% of my time, consists of hundreds of gorgeous women and a couple of funny-looking men. I’m not saying a male philologist can’t be handsome – my very own academic guidance consular Alexey is an excellent example of the opposite – what I’m saying is they’re most likely not.

The past week has been without large events and filled with little moments of clarity. While reading through 800 out of 1000 pages about Shalamov, I found that Shalamov was often compared with Bunin – all my comrades probably see the connection here, since you must all have at least read a brief introductory to theoretical poetics – and so it seemed to me on Sunday evening (or maybe it was on Monday night, I don’t remember) that I should be the first writer to combine the two. [There was a time when I imagined I would be the first to combine Tolstoy and Dostoevsky into one little female body, but that was – of course – a folly. Besides, that was when I was like really young, like 22 or something.] In order to achieve this I began writing a short story about the 20th century. The key, as I have seen in both Bunin and Shalamov, is to write about something you know as if you didn’t know it or about something you don’t know as if you knew it, which is why I chose to write about the 20th century – a century with which I was but momentarily acquainted. I chose a story that I had toyed with during the previous weekend – about a man who saved a woman from being trampled to death in a large crowd of prisoners waiting to be let into a concentration camp. Later she saves his life in return by telling the guards in the camp that she’s his wife, and so on and so forth their relationship evolves through the 20th century. In the short story were to be found all those typical 20th century things – like world wars and prisons and public rehabilitation after being a political prisoner. I decided to call it “Ten Shades of Kindness”. Throughout the week my work on the short story went well. I worked on the details like Shalamov and I worked on every sentence like Bunin and changed colors here, adjectives there, in general, I thought I was working it like a professional. Then – oh the horror! – last night I realized that the ‘short’ story was already 12 pages long, and I had but covered 6 out of the 10 shades of kindness I had planned on portraying. I changed the genre from ‘short story’ to ‘novella’ in order to give myself some space. That’s a folly, though. What it comes down to is that I’m not working in either of these genres; I’m writing a novel. I’m always writing a novel. Wise men and brave women say that the novel as a genre died long ago but I disagree with wise men and brave women. [It is in part due to my current disagreement with everything.] The novel has just been mistreated during the 20th century; it has been written too many times by too many people unqualified to write novels. Shalamov was honest with himself, and said straight away: “No, I am not a novelist. I only write short stories”. Bunin wrote novels but his short stories are the real playground for his ‘mastership’.

“There is only one truth,” Shalamov said, “the truth of the talent.”

During this week I have come to the conclusion that I am neither Bunin nor Shalamov, and that all my diligent work on the form of my story completely killed what is best and most important in my art – the dialogue. After all, I might be able to brag about very little when it comes to my skills as a writer, but if there’s one thing I have the right to be proud of, then it’s my dialogues. Last night I was sitting staring into my computer screen at these two people I’ve literally forced onto each other and perceived that they have nothing to say to one another. I thought I would choose two ‘typically 20th century’ characters – a female doctor sentenced for a political crime she did not commit and a male thief sentenced for manslaughter when what he was really guilty of was murder. But my doctor refused to stand on her own two feet – and a character must stand on his or her own in order to carry a story [this time I tried – in vain probably – to write from the point of view of the woman, though I usually stick with a male perspective] – while my thief seemed physically repulsed by the entire idea of this doctor clinging onto him, claiming they’re ‘married’. The entire evening yesterday did I push him into kissing her. Only when he finally kissed her did I comprehend that it was low and despicable of me to do such a thing and that I shouldn’t have.

I love short stories. I love reading Bunin and Shalamov for the lessons in literature as an art that can be learned from them, but I shouldn’t trade what I’ve already mastered for another try at something I’m terrible at. Lessons learned, points taken. During the past week I also reached my dream weight – I haven’t weighed this much [or this little!] since I was 17. For the first time since I came to Russia almost 5 years ago I’m not considered mortally obese in comparison with Russian girls. It feels good, even though my favorite skirt will soon be too big to stay up on my hips. I know why I’ve lost weight – it is directly connected with me being single. No red wine in the evenings has lowered my daily calorie intake with at least 25%. I’m speculating, of course, because I haven’t counted. All I know is that I’ve drunk alcohol four times since I came back from Sweden, and that was almost three months ago now.

Easter!

This delicious slice on my plate comes from the bigger white squared thing in the background, a traditional Russian Easter treat called «пасха», just like Easter itself is called in Russian - «Пасха» (except the holiday is spelled with a big P).

A week ago, when it was Easter back home in Sweden and according to my good ol’ Protestant Church, I wasn’t feeling the holiday at all. It didn’t feel like Christ had risen at all. But today, when it’s Easter in Russia, I’m feeling the whole huge spectrum of this main event in human history – Jesus Christ beat death, rose from the dead and as a result we now have eternal life! How awesome on a scale from 1 to 10 isn’t that, comrades? I think it might actually be an 11, since this thing clearly goes out the roof! Today I celebrated it twice. At first during the day, when Ksyusha came over with a «кулич», this traditional piece of pastry usually eaten on Easter in Russia, and we drank Swedish coffee together while we ate it. Then in the evening I was invited over to my friend Katya and her sister Daria, with whom I celebrated this holiday two years ago by going to the full length six hour long Orthodox Easter service at a monastery outside of Yekaterinburg. Back then their mother celebrated with us, but since then she’s joined that very same monastery and won’t be coming back to the city ever again. I don’t know why exactly, but I think that’s a very awesome thing of her to do. A very inspiring and brave step to take. Her daughters are lovely. Tonight Daria had invited her friend Zhenya, who’s Catholic, to spice up the conversation, since I’m a Protestant and she knows that very well. The conversation was lovely, kind, beautiful, as was the whole evening. It is not often that it is possible to gather together three young women of three different Christian denominations in one and the same small kitchen somewhere in the Urals and have such a deep, heart-to-heart discussion about faith. We discussed differences in our ‘religions’ and asked questions about each other’s ways in prayer, service and studying the Bible. And we shared very many deep and profound thoughts with each other, yet the conversation never turned ugly, neither did the tone become the least harsh. I’ve come to the conclusion that I respect people of all religions, as long as they have some sort of faith in God. God is my best friend, as I believe I have already written here many, many times, and I don’t like it when people offend my best friend by saying ‘he doesn’t exist’ or other follies. I almost started to cry on the marshrutka back to my dorm tonight because I felt so truly blessed after our long and pleasant evening together. We should gather more often and learn more about each other. After all, we agree on the most important point – that Jesus Christ was resurrected from the dead on this day and that we have eternal life in him. Also we study the same Bible every day, and pray in almost the same way to the same God on a daily basis. I believe a relationship with God is the greatest gift ever given to humans. And if we can meet each other and learn from each other, than that’s the best thing that can come out of it. Even though Daria wanted to switch the subject when I started to explain that it’s okay to be homosexual in the Swedish Protestant Church, she heard me out and for that I respect her. I respect her point of view because I know the source of it – the Bible. And she – I hope – can also see where I’m coming from – love. If you love someone, it shouldn’t matter what sex they are. Love is more important. I love Easter! Happy Easter everyone!

This is me and the "кулич" - yummy!

"Пьянство у воды - причина беды"

This picture is an old favorite of mine, taken on a beach in Siberia back in 2005: «Пьянство у воды – причина беды» [Drunkenness by the water – a reason for sorrow].

Doctor Zhivago

To me there is nothing more Russian than this: a little blue-yellow wooden fruit stand and snow melting in little streams across asphalt with an incapacity of being straight…

It came suddenly on Monday, as I was reading Bakhtin at around noon trying to figure things out; when I couldn’t seem to stop my nose from running. All of a sudden I felt so tired that I couldn’t sit up straight anymore, so I crept back into bed, thinking I must’ve caught something, yet unaware as to what this ‘something’ might be, and slept for four hours straight. When I woke up I realized that I must have a cold. I haven’t had a real cold for maybe a year now, or perhaps even longer, so I didn’t recognize the clear and apparent signs when they were ‘on my nose’, as the Russians would say. I went to the university on Monday evening to show a movie to my students, which was perhaps not as big a mistake as was going to out on Tuesday to obtain all the necessary documents needed in order to prolong my visa for the next year. On Tuesday morning I joined my fellow Russians in the nation’s great spare-time delight of standing in a long line at Сбербанк [the ’state’ bank; apparently the only bank to which one can submit the ’enormous’ fee of 400 roubles one must pay in order to get one’s visa prolonged for yet another year] with usual illogical questions like “which cashier are you going to?”, “who’s last in line?”, “can you hold my spot?”, all the while being shamelessly ogled by young men in green work wear carrying heavy boxes with, presumably, new money. As soon as I’d paid the fee, I left the bank, relentlessly blissfully as I know I only have to stand in that long line once a year.

I never said Russia was better than Sweden when I said I don’t agree with Sweden. I do not agree with Russia either; as a matter of fact, I do not think I agree with any country existing in the world today. I’m in disagreement with everything. And I like that you don’t agree with everything I said in my last post, Annie. It shows you’re as intelligent as I hoped you were. And our friendship is not based on agreement, as no real friendship ever is nor could be, if it wants to aspire to being ‘real’, but on deeper convictions than merely opinions. Opinions come and they go, but friends remain - isn’t that what the popular saying claims?

On Tuesday I had to go to the university as I had only that one day to fix all of the compulsory documents for my new visa, if I want to have it within a month and I must have it within a month because in a month I’m going to the conference in Tomsk. And when I suggested going all the way out into the depths of Siberia on several buses without a passport, my dean seemed not the least interested in such an idea, but rather concerned with me and my ‘free-spirited soul’. But what I didn’t have to do on Tuesday was to remain at the university, thinking I could survive the entire day until 8 pm. This was, of course, a folly. Nevertheless I checked out one of Bakhtin’s books at the library and tried reading it for about two hours, until I realized that I was going to faint if I don’t go home and lay down. Which I did, leaving behind me a sign on my auditorium saying «не будет занятия шведского языка сегодня (Джозефина болеет)». I’ll have to cancel my class tomorrow to, on Thursday, because I can hardly find enough strength to sit up straight long enough to write this post.

Being sick is very boring. When I wasn’t sick I used to think that being sick would be good because then I would get a lot done; I would read Bakhtin (and we wouldn’t disagree when I’m sick, because I would be calm enough to hear him out), I would write a couple of interesting posts for my other blog, I might even take my boss’s advice and start doing all the things she wants me to do, and thus we would all be happy, and I might finally find enough courage to ask her for that salary raise… But I can’t do anything of all that. All I can do is sleep and take medicine and read my favourite drug of the moment – the book on Shalamov. I’ve read more than half of the 1072 pages now. This book is highly addictive. I don’t know how to get my hands around him. At first it was easy, when I was reading his memories. Then, along with knowledge of his notebooks, came difficulty as to just how wrap myself around his person, but it was alright, because I still thought I knew the basics about him. Now I’ve started reading his correspondence, and I can’t understand anything anymore. Is it true that every person contains as many personalities as the people who know him or her. Nobody is just ‘one’ but many, many different people in one body. I don’t understand how he can claim to be an ‘un-believer’ in his memories, then hint at the Bible in his art so many times it makes your head spin, and later wrap it all up in countless ‘God!’ and ‘Lord!’ in his letters to Pasternak. I could decide that there’s no honesty in his letters to Pasternak, but that wouldn’t be right, because there is a lot of honesty in them, yet the person he is (or wants to be?) in his letters to Boris Leonidovich is so far from the Shalamov I’ve seen (do I mean read?) in his other writings. Maybe he didn’t think about ‘who’ Pasternak would see in those letters, maybe it was more important for him to get to know Pasternak, to be close to him and get back ‘into literature’. However it was or is, I’m baffled.

Every spring I want to re-read “Doctor Zhivago”. I don’t always re-read that book every spring, but I think about it every spring, and the more I think about it, the more I am aware of the fact that great literature is not about reading, but about thinking. I can think about “Doctor Zhivago” for hours without reading more than a page or two in the actual book. Now that’s what makes Pasternak great, and nothing else. Well, maybe his poetry too…

Also I finally figured out what happened between Shalamov and Solzhenitsyn, why they didn’t hit off but became enemies for life and why Shalamov considered Solzhenitsyn a fake prophet. It wasn’t the way my professor M suggested, that Shalamov thought he didn’t ‘get the real camp experience’, but that Varlam Tikhonovich considered that Solzhenitsyn was acting in his own interests when collecting memories from GULAG, and not in the interest of literature. He called Aleksandr Isaevich a «графоман» [‘graphoman’] which is, undoubtedly, the harshest thing one writer can ever call another writer. I don’t know where I stand on this point, as there is much more I must find out about this, but I see one thing clearly in Shalamov’s opinion that I must agree with – we are not at liberty to sell our own lives. What we have lived, what we have seen, what we call our experience, none of this entitles us to consider ourselves the voice of that particular experience. And when we write we cannot put ourselves first, but we must always put literature first. Don’t misunderstand me know, I get as annoyed as the next guy when I read Shalamov being so outright categorical [though it is refreshing, I must admit, to read the notes of someone more categorical than me], but I see where he’s coming from. He made a decision in camp that Solzhenitsyn couldn’t make, because they saw different things: that this country [Soviet Union] is not worth any of his efforts. Not for the better, even less for the worse. Reading that I came to thinking about myself and my writing; more specifically – the difference between my novels “Moonlight, Hide My Shadow” (2003) and “Letters to Father” (2007) – which deal with the same subject, yet in two entirely dissimilar manners. I consider both of these novels important first and foremost to myself, not so much to literature, though, because both of them illustrate a certain passage in my life, some certain life lessons I had acquired before writing both of them, but if we’re judging them not as ‘events in my artistic growth’ but purely as works of fiction, then “Letters to Father” stand much higher in that regard than “Moonlight, Hide My Shadow”. Why? I think it is because in 2007 I no longer felt like I was selling nor telling my life, even though I still felt I was the voice of everyone sharing the same experience. This was a folly, yet nevertheless an important folly to me. I can feel a new novel growing inside of me; it will probably take a few months of growing before anything gets down on paper. I feel like I’m returning to Joseph of “Letters to Father”, but not at the moment when I knew him then, but at another moment, perhaps earlier, perhaps later. It feels like I’m finally allowed to really get to know Joseph. Inside of me a novel about a kind doctor is growing. I don’t know what’ll come out of this, but I’ve already met several images of this kind doctor and I like what he’s shown me. I find myself more and more drawn to old people. I guess it’s because I’m still the way I always was – when I was a kid I wrote about teenagers, when I was a teenager I wrote about twenty-somethings, and now that I’m a twenty-something myself I want to write about people about twice my age.

If my Russian novel gets published [there are signs that it might be possible] I’m a little nervous on how to break the fact that I used him in it so selfishly to my professor M. I used him for both Elton and for Martin, and I also think I used him a little bit for Timur also. Actually now that the book is done I think it was written just so that I could find Timur, or – so that Timur could find me. He might be the best character I’ve ever had the pleasure to work with. He arrived out of necessity for the story, something I do not deny, but he gave so much more than was asked of him. He took over Oskar’s role in the book, but gave more depth than Oskar ever would’ve been able to do. I want to write about kind men like Timur. Often I think about writing a short story, or a novella, about Jesus, but I’m scared it will be a sin. And I’m very much afraid of sins. Therefore, while I’m still not brave enough to write about Jesus [again, because I already wrote about Jesus in my short story “The Last Day”], I will write about kind men. A kind doctor with thick-framed glasses wearing an old corduroy suit. It is not hard to come across images of such men in Russia; taking a walk around town is enough to collect about twenty similes of the type. Sometimes I feel a twinge of guilt for using the world around for my own selfish ambitions. And sometimes I do not feel any guilt at all. I just do it.

Untimely Thoughts

Only in Russia – I presume? – can one beer be described as «свежесть дня» [the freshness of the day] and another «интрига ночи» [the intrigue of the night]. I don’t mind a little beer-infused trickery in the night, what I’m opposed to is alcohol being advertised as ‘freshness of the day’.

27 important lessons I’ve learned during 23 years and 9 months of living:

1) the adults (teachers, psychologist, common folks etc) that I trusted as a child to know more than me, to help me and direct me in life didn’t know the first thing about living. I understand this now; too bad that I didn’t recognize it then. Looking back at them and the things they told me then I comprehend they had never lived a single real day in real life. (They are not to blame for this; Sweden is. I do not agree with Sweden.)
2) society is more to blame for people’s inexperience in life than culture.
3) yet culture is not entirely innocent; and still – every society gets the culture it deserves. When we accuse culture for our own mistakes, faults and incapacity we must first look at the society in which this specific culture was bred, raised and the explicit cultural components it was fed on.
4) there are no perfect countries. Not even Sweden; least of all Sweden.
5) democracy can only work when all citizens in a state possess equal amounts of necessary information and equal opportunities to acquire this compulsory information. Democracy is not the ‘best choice’ for every country. Democracy depends on education: it can only work in a country with an educated population. Ignorance makes any democracy faulty; if ignorant people are the majority then the ‘majority vote’ will also be ignorant, and since it is ignorant it cannot ever be accurate.
6) humans should not be allowed to live without knowledge of their past. We must know not solely where we are, but where we come from. I believe roots are more important than plans for the future. Making plans for the future is a folly.
7) I believe we are all being fooled.
8) I believe Western society is based on fear and guilt.
9) I believe Western culture is based on fear and guilt and constantly comparing your own person with others. Comparison to others is more important than focusing on what makes you different from them. Yet we all are all different and in our differences is our strength.
10) I don’t believe in global warming anymore. I don’t believe in ‘saving our planet’ or ‘saving trees etc, etc’. I think we’re wasting our time, our money, our lives, our spiritual progress and our individual growth stuck in a machinery built on fear and guilt, disguised under the ‘positive’ name of capitalism.
11) I am not an Anarchist but I believe the highest imperative for human beings is freedom on all levels – both in the individual and in the state.
12) I believe wisdom and knowledge being as dependent on each other as recognizing what one doesn’t want when deciding what one wants.
13) there are no bad people. There are no good people. There are only people.
14) there is no ‘goodness’ in our world. ‘Good’ is a word made up by humans to illustrate something unattainable. Not even God is good. There is only kindness. God is kind. And righteous. But firm. Firmness is closer to kindness than solidarity and compassion. Generally speaking, kindness only comes with freedom. Without being free no one can be kind.
15) the most disgusting thing humans ever invented is ignorance.
16) education – in my highly subjective opinion this word captures both wisdom and knowledge – is more important than anything else. Yet we cannot know everything. Only when we know much can we comprehend how little we know. We must reach knowledge of our own ignorance first, only after we have reached that point can we move further. Moving further is only possible when we know were we’ve been.
17) I disdain our culture: I do not believe in the values it contains. I do not believe in perfection. There is no perfection. I do not believe ugly and beauty are two different things. I believe ugly and beauty are two sides of the same coin.
18) I’ve only voted once in my life. I will not vote again until I know not only WHAT to vote for, but WHY I want to vote for that specific choice.
19) there are no ‘right’ opinions. Everything is wrong and nothing is right. I believe what I believe because of my experience; someone else with different experience will believe something entirely different and it does not mean that I’m wrong and they’re right or the other way around. Hegel was right – when you’ve got a thesis, you must find an antithesis in order to create a synthesis.
20) I do not believe in psychology.
21) I despise Atheism.
22) only after getting to know God can a human being start trying to know oneself.
23) I believe every language contains everything you’ll ever need to know about life. Until you’ve understood your language can you start trying to figure out your life. All of our beliefs and standards and morals and life lessons lay within our language. When you become conscious of the way you speak you will no longer be unconscious of who you are.
24) I believe I was born a philologist, something of which I was unaware of for a very long time.
25) I believe I was born a writer. This I was never unaware of.
26) marriage is not a sacred institution. Marriage is a manmade tradition to control society and set culture standards based on guilt and fear. Adam and Eve were not married. Jesus never said people should marry; Saint Paul was as a matter of fact against the entire idea of marriage. Marriage belongs to a world order I do not agree with as it cannot harmonize with the idea of individual freedom.
27) I believe we must love more.

My Time

My little column «Великий и могучий с точки зрения не-носительницы его» [“The Great and Mighty from the point of view of a (female) non-native speaker”] in the March number of the student magazine Студик here in Yekat.

From the look of things I might just have scored my first ever monthly column in a magazine. Okay, so the editor of the magazine, Irina Kristeva, is a classmate of mine and a fellow Dusty scholar, meaning she might be a tad biased, but still – I had to prove myself worthy of a 2000 signs a month spot nevertheless. I don’t think she knows I’ve been writing articles for different papers about my ‘glorious’ life in Russia since I was twenty and lived in Siberia back in 2005, so I didn’t get the job on account of ‘previous experience’. Sometimes I wish I still had the time to write witty articles about Russia for my hometown’s biggest daily newspaper, because there are times when I get ideas that I know would be perfect for them but I never have enough time to sit down for about three or even five hours [who ever said journalism was литературная халтура was o'boy so wrong] to write it. Also I don’t have the time to walk around town and take pictures for hour and hours – because it takes about a hundred shots to get ONE shot that’ll end up in the paper. On Sunday I finished my second little column for Irina’s ‘Studik’ called «Ваша Раша с точки зрения не-имеющей гражданства» [“Your Russia from the point of view of a (female) who doesn’t have a citizenship”]. She loved it! She told me of the reaction to my first column about a week ago, that the readers wanted me to write about ‘what it’s like for a Swede in Russia’ and now I’ve given them the low-down – except for the conditions of public restrooms I’m cool with your country. I was a little afraid she might not approve of it, because criticism is after all a dangerous past time to be dedicating oneself to within the Russian Federation. But she said my new piece made her laugh out loud, and I think that’s a good sign. I was also asked to explain in the column how the name ‘Raskolnikov’ ended up tattooed on my back, which I have now explained. I hope people won’t come at with me sharp objects on the streets or request me to undress in public [yet again] in order to reveal my faithful companion ‘Rodya’.

Lately my life has been all work or studies. Saturday evening I spent preparing my Swedish lessons for the next week [now you’ll know what I’m doing every Saturday evening – trying to flip over the tricky details of my native language as to catch them in a more fortunate lightning in order to elucidate them to those who were not fortunate enough as to be born in the Socialistic State] and I felt very boring when one of my new neighbors in our block, the 19 year old Yana, was getting ready to hit up the clubs. No club hitting for future professors in one or more scientific fields. Yes, I’ve decided that once I’m done with my future doctor’s degree in Russian literature I’m going to do one in Swedish as a foreign language too, because I have this thesis on how to teach Swedish language through traditional folk songs. That’s pretty much what I’ve been doing to [not with!] my students for about a year now, ever since I apprehended that nobody can learn to speak my native language without first learning to sing in it. Swedish can only be understood in the context of music, because it lacks intonation – it’s all melody, and a very fiddly melody at times. But I like it. I like what I’m doing. It’s getting easier and easier the more I teach, which means I have to prepare less and less for each class. Back when I started I had to write down each and every word that I was planning on saying to my students, but now I don’t have to do that anymore because I’ve learned how to do it almost ‘by heart’. My father told me I ‘should start teach for real, and not only Swedish’ but my father knows nothing about the academic world. He has no idea how hard it is to become a good teacher. But I’ve come a long way. Remember, comrades, how I used to not be able to remember people’s names? Well, I’ve overcome. I don’t want to be just a teacher or a professor, I want to inspire. I want to make people think further, dig deeper, see the bigger context in things, consider relationships between things that seemed unconnected to each other. What sucks is that I have to first do all of the above myself. Which is trying at times. But I like it.

Ever since I bought that Shalamov book last Thursday I haven’t been able to stop reading it. Shalamov! Now here was a man! My problem with Russian literature was always the 1910’s and 1920’s – I never really got what the big deal with everything was, okay, so I like Mayakovsky as much as the next guy, and yeah, I finally got the literary theory of Shklovsky by now, but more? No, I just thought that the 20th century in Russia in general and in Russian literature especially just wasn’t my game. Comrades, was I wrong or what! The way Shalamov writes about the 1920’s – it feels like I was there, like I’ve been there, like I also heard all of those poets recite poetry in Moscow in 1926, like I also met all of those writers, like I was with him there, right by his side, all of the time. Shalamov was his time. Shalamov was 20th century Russia in one man. He captures it all; he is everything. In him you’ll find everything you’d ever thought you wanted to know about Soviet Union. I love the way he doesn’t say everything, because he knows that we – who also lived in the 20th century, if but for a little while – will be able to fill in the blanks on our own. Shalamov! I should be reading up on material for my master’s dissertation, I should be doing something useful with my time, but I just can’t, I cannot, I must always creep back into bed with you, Shalamov, and listen as you tell me about a time I can only see through your eyes. And I love you for going easy on me. You know I could never have handled it rougher; I need a tender version of Russia’s 20th century – I need the poetry version. And you, Varlamochka, you give me the gentle poetry version. And is it any less true? No, I think it might – as a matter of fact – be even truer. Poetry cannot lie the way other forms of writing can distort the truth. Shalamov! You were your time.

And I don’t want to be my time. Yet, the more I think about it, I realize that I am.

So Many Books, So Little Time

Yesterday I bought this book: «Варлам Шаламов. Несколько моих жизней» [Varlam Shalamov. A few of my lives.] It was published in 2009 and contains 1072 pages with everything you ever wanted to know about this splendid Russian 20th century writer – his memories, notebooks, letters and… investigational documents. When I started reading it last night, I couldn’t help hugging and patting the book tenderly from time to time. I’m so in love with him it’s actually silly.

This did not just happen. But it did happen. I can’t believe it but I suppose I must cave into facts, get into reality and face the truth – I finished a novel in Russian last night at about 2.30 am. I wrote a book in Russian! A real book. A long book – well, perhaps not in comparison with my books in Swedish or English, but still – 124 pages all in all. And large parts of it isn’t half bad, something that must be taken into consideration. One of the girls in my group in the Master’s program is helping me out with my ‘style and grammar and, most of all, word order’. Her name is Anya and she writes short stories and poetry herself, plus she’s been studying literary theory for years and she’s a specialist of Chesterton and I’ve talked her into applying to grad school with me at Berkeley this fall. She’s wonderful. Did I mention she’s also a singer and plays the guitar and writes her own songs? Jen thinks if I should have a crush on any of the twenty amazing girls in our group, then it’s this girl. But I don’t think I have a crush on anyone in my group anymore. The crush I had turned into friendship – beautiful friendship. I’m going to send my Russian book to a competition in Tomsk on the 10th of April, and Anya promised me she’d read the whole thing and make corrections in it until Tuesday next week. I still can’t really believe this is happening. What am I going to do now? Well, probably translate it into Swedish and English… Or just read about Shalamov instead. Now that was a great man! The thing is must not do is let the fact that I’ve written six novels now, one of them in Russian (!), get to my head. It got a little to my head last night when I was trying to get to sleep but couldn’t because I was all caught up in my own glorious ingeniousness. I’ll let those of you who speak Russian judge for yourselves, comrades, as I present to you Chapter twelve: Sweden.

*

Глава двенадцатая:
Швеция

«Сначала я думала, что национальность и родина – одно и то же. Потом я думала, что чувствовать себя дома и быть дома – одно и то же. Долго я не знала, что не страну мне нужно было искать все эти годы, а чувство…»

Записки Эльвы не начинаются с этих слов, хотя они являются неким обобщением их содержания, или обобщением произведения, как она сама назвала свою книгу без заголовка. Фредрика нашла данный абзац где-то в середине, после того места, в котором Эльва пишет о том, как она вышла замуж за водителя автобуса, Алексея, в Санкт-Петербурге.

Сидя в самолете из Екатеринбурга в Москву, Фредрика открыла папку с большом количеством бумаг, на которых было написано мелким, ровным почерком от руки. Судить о художественности этих бумагах было бы сложно, поэтому она и не судила. Шведский язык Эльвы был грамматически правильным, а все же в нем было что-то странное, что-то особенное, может быть, оттого, что был немножко устаревшим по словарному запасу, оттого, что в нем было много лишних слов и необычных выражений. По-видимому, автор записок уже давно ежедневно не говорил на этом языке, не жил в той стране, где на нем говорят, и от этого он стал неким тайным языком для него – личным языком только для одного себя. По содержанию записок Фредрика поняла, что Эльва была билингвистом – от отца у нее был английский язык, и от матери шведский. Русский язык она, может быть, хорошо усвоила со временем, но, ведь, этого знать нельзя. В ее записках нет ни одного слова о том, что она говорила по-русски, что она его когда-то учила. Почему она решила вести свои записки именно по-шведски? Может быть, потому что он был тайным языком, которым владеет очень мало людей? Эльва начала писать свое произведение в 25 лет, после – как Фредрика по хронотопу действий поняла, хотя про это тоже ничего в начале не было написано – смерти Алексея, ее третьего мужа. Тогда она жила в Омске, в Сибири, в России, а писала она не про эту страну, а про то, что было. Про тот мир, который где-то там, сзади, в прошлом остался. Может, записки являлись для нее способом сохранить свои воспоминания?


«Я начала курить, когда мне было 15 лет. Теперь мне 25, и больше не курю. Глядя назад на свою жизнь, я иногда задаюсь вопросом – как я могла выжить? Как я выжила? Все-таки я просто девушка, и это все, кем являюсь. Иногда мне кажется, что вся моя прежняя жизнь была лишь сном, словно она мне только приснилась вчера ночью. А, может быть, так жизнь и должна выглядеть через воспоминания – как сон? Кажется, что я часто идеализирую даже самые жестокие моменты ее, и делаю из страшных кошмаров сладкие сны.

Моя мама Хенны родилась в Гетеборге, Швеция. Мой папа Оскар родился в Минске, СССР. Мой дедушка родился в Таре, Российская империя (это же еще в 1917 году было). Это моя история, моя семья – мне всегда именно эта часть была сложной, никогда не знала, кто я по национальности. Я родилась в Копенгагене, Дания, но мы уехали из той страны, когда мне было около года. (По-датски я ни слова говорить не могу, и больше, то есть после своего рождения, там не была. Поэтому и считаю, что она не может быть моей родиной.) Я выросла, путешествуя. И, кажется, что поэтому и сейчас живу, путешествуя. Отчасти мне это нравится: я люблю дорогу, люблю быть в движении. Мой папа тоже любит дорогу, он объездил всю Европу по всем ее дорогам, работал скрипачом чуть ли не в каждой ее стране – он долго домой не возвращался. Когда же вернулся домой, все рухнуло. Иногда я ему завидую; у него было дом, в который можно было вернуться. У меня же нет дома. Мои родители живут где-то, но я не знаю где, и не думаю, что они – мой дом. Мир является моим домом. Но где это место? Ведь же, где-то оно должно быть? Я еще не знаю; может быть, не хочу знать.

Я была очень молодая, когда родила свою дочь. Мы звали ее Мария. Это было 14 февраля в 1986 году в Нью-Йорке. Я была молодая, когда забеременела. Может быть, сейчас честно могу признаться, что я была лишь ребенком, когда забеременела. Мне было 15; я родила Марию две недели после своего 16 дня рождения. Моя мама была на год меня младше, когда родила меня, и ей не казалось странным, что я родила ребенка, будучи подростком. Сначала и мне это не казалось странным. А сейчас, несомненно, поскольку жизнь изменилась, и я больше не живу в том мире, в котором выросла, я понимаю, что это было странным. Кажется, что рождение Марии было началом самых тяжелых времен моей жизни.»


Фредрика поднимала глаза со страниц время от времени, когда читала, будто хотела проверять, что настоящий мир вокруг нее все еще существовал. Она хотела убедиться в том, что действительность все же оставалась в самолете, что она все летела в Москву в 2008 году, а не путешествовала где-то по Европе в 70-ие годы. Казалось ей, что, читая слова Эльвы, она видела перед собой все то, что там было написано, что она тоже все это пережила вместе с ней когда-то, что это была их жизнь, а не только ее. В записках было то, что она уже знала о ее жизни от Эльтона, но было еще и то, чего Эльтон ей не говорил. Чего он не мог ей рассказывать, то, чего он, наверняка, сам не знал. Эльва не только подробно описала свое детство, как она впервые сыграла концерт на пианино в Варшаве в 5 лет, и как она училась в разных школах в разных странах и все время пыталась понимать окружающий мир и своих родителей, но и писала о людях, которых Фредрика знала только заочно. Но Эльва писала о них так, словно разрешила ей знать их на самом деле. Там были все – Оскар, Хенны, Оливия, Эльвис, Федор, Мария и Эльтон. Она много писала про Эльтона, и каждое новое слово про него противоречило последнему. Эльтон был то его лучшим другом, с которым она играла какие-то нелепые игры «в Святого Павла», как она сама это называла, но что она под этим имела в виду, Фредрике было не понять. То он был отцом ее дочери, который все время был пьян и вел себя по-детски безответственно, и либо кричал на нее, либо ругал ее, либо просто уходил, хлопья дверью. Да, по этим запискам можно было порой рассердиться на Эльтона, временами даже его возненавидеть. А были и другие моменты в записках – когда он был и милым, и добрым, и кротким, и нежным, когда они разговаривали вдвоем поздно ночью, сидя на подоконнике вместе в своей комнате, беседуя о поэзии или о музыке, пока Мария спала. Фредрика стала завидовать их близости – такой интимности у нее в жизни ни с кем никогда не было. Никогда она не имела такого мужчины в своей жизни, который бы так сидел с ней, ласкал ее так, как Эльтон ласкал Эльву, и читал бы ей свои стихи, и мечтал бы с ней о будущем, казавшемся вечным… В своих записках Эльва много писала про Оливию, про все раза, когда она пыталась совершить самоубийство. Последний – успешный – раз произвел на Фредрику сильнейшее впечатление:


«20 ноября 1987 года Оливия вошла в гостиную, и немножко послушала меня, пока я играла на пианино для Марии и Федора. Федор сидел и дремал на диване, и Мария лежала в его руках с полузакрытыми глазами, когда моя тетя села рядом со мной перед пианино. Ее руки оказались рядом с моими на клавишах. Мы стали играть в четыре руки. Она мне улыбнулась в последний раз.

«Я не знала, что ты умеешь играть на пианино,» сказала я.

«Многого не знаешь,» сказала она, «еще.»

Через полчаса она встала со стула.

«Разреши мне,» прошептала она мне на ухо.

Она покинула гостиную, а я не повернулась за ней – я разрешила ей уйти. Я лишь видела, как она открыла дверь в подвал и начала спуститься по лестнице. Потом я ее больше не видела. Я играла и играла, всю комнату разбила музыкой. Федор проснулся и Мария заплакала. Но я не перестала играть. Федор мне прокричал, чтобы я остановилась, но я не остановилась. Он что-то хотел говорить мне, что-то кричал, но я не слушала его, я только играла. Он сдался, наконец, взял Марию и вышел с ней из комнаты. Я играла час, может быть, два. Я не помню. Я помню лишь музыку, что она была повсюду, не только в гостиной, но и во всем нашем доме. Музыка прощалась в тот вечер в Нью-Йорке – вечер, который для большинства людей был просто обыкновенным, а стал – для некоторых – последним.

Встав со стула, я покинула пианино и спустилась в подвал. Сначала прошла через первую комнату, потом открыла дверь во вторую – на полу лежал стул. Я подняла глаза. С потолка она висела. Оливия.

Она была мервтой.

Я не знаю, сколько времени я там стояла, может быть, очень долго до того, как услышала шаги по лестнице. Кто-то приближался.

«Эльва!» прокричал кто-то в соседней комнате.

Кто-то вошел в комнату, где я была, но не остановился, словно окаменевшим по середине комнаты, как я, а просто вздохнул. Будто от облегчения.

«Очень редко женщины так совершают самоубийство,» сказал голос.

Узнав голос Федора, я быстро повернулась. Федор стоял в трусах, одной рукой чесал себе в бороду, другой зажег сигарету. Он потянул мне одну, и я автоматично ее взяла.

«Эльтон тебя ищет,» сказал он. «Мария плачет и плачет, а он совершенно пьян, так что не знает, что с ней делать-то. Другими словами, все по-прежнему.»

Я смотрела на него своими зелеными глазами, полными слез.

«Или, может, он не напился, а накурился, не знаю,» добавил он. «Ты очень хорошо сегодня вечером играла, хочу тебе признаться. Я был в восторге, хотя, по правде говоря, ты меня разбудила. Ты моя надежда, ты надежда всей нашей семьи.»

«Оливия умерла», сказала я, наконец.

«Иди к Эльтону и я позвоню скорой помощи,» сказал он, качая головой.

Я стояла перед ним, ища чего-то, надеясь что-то увидеть в нем, в его глазах, что-то другое, хоть что-то, что могло бы быть горем или болью или тоской. Или просто реакцией. А не было ничего, ничего. Я поднялась по лестницам на второй этаж, и вошла в нашу маленькую комнату. Эльтон сидел на кровати с пальцами в ушах. Мария лежала на его коленях, и она громко плакала.

«Где ты была!» закричал Эльтон, увидев меня, и снимая пальцы из ушей.

Медленно и осторожно я взяла свою дочь с его колен, и начала ее успокаивать ласками, поцелуями, говоря ей мягкими, тихими словами.

«Оливия умерла,» сказала я в том же тоне, которым говорила Марии.

«Что!» он взлетел с кровати. «Как? Сейчас? Где?»

«В подвале…» сказав ему это, я запела колыбелью для Марии.

Эльтон быстро убежал из комнаты, но скоро вернулся. Когда он вернулся, я лежала в постели с Марией. Она перестала плакать и почти уже заснула на моем животе. Он разделся – спешно снял футболку и джинсы, и потом лег в постель рядом со мной. Долго он на меня смотрел, таким же образом, как и Федор на меня смотрел, такими же глазами. Словно без чувств.

«Если я не был так чертовски накурен, то я бы в обморок упал там внизу,» сказал он, ближе и ближе приближаясь ко мне.

Мария спала. Он положил свою голову на мою руку, будто был маленьким мальчиком. Лежа клубочком с закрытыми глазами, он начал рыдать, но тихо, тихо потому, что не хотел разбудить нашу дочь. Я больше не плакала. Я смотрела в потолок, который был белым, как небо, потому, что лампа еще горела на столе. Я ее выключила. Потолок стал черным, но я продолжала в него смотреть. Я знала, что где-то там над нами есть место, где даже те, кто не умеет жить, получат вечную жизнь.»


Была ли Эльва верующей? По запискам это было трудно понять, почти невозможно угадать, и, таким образом, нельзя точно узнать. Иногда, как, например, после смерти Оливии, были намеки на веру в Бога, или просто в некую Высшую Силу, но нигде она не писала, ни про то, что она крестилась в 15 лет в Нью-Йорке, ни про то, что крестилась второй раз в 22 года в Швеции. Если бы Фредрика читала записки, не зная того, что Эльтон ей говорил, она бы сделала заключение, что вера никакой роли не играла в жизни Эльвы. И, может быть, для нее она на самом деле не была настолько важной, насколько она была для Эльтона. Эльва описала похороны Оливии, от том, как Эльвис приехал на них из Сан-Франциско, и потом стал ругать всех после них, когда собирались ужинать вместе в доме. Там он подрался с Эльтоном, и пришлось Оскару с Федром их друг от друга сдерживать, после чего он покинул дом. Тогда же началась драка между Федором и Оскаром, и Эльтону не удалось их помирить… Да, это действительно можно было считать тяжелой, почти нестерпимой, средой для того, чтобы в ней воспитать ребенка. Фредрике стало жаль Эльву. Она сожалела о том, что она все это пережила, что она должна была все это выжить, хотя, где-то в глубине души, она же понимала, насколько сильней Эльва от этого стала впоследствии. А между хаосом и горем была еще любовь, которая – хоть иногда – была способна на все, спасала всех и помогала всем и всему. Одного Фредрика не ожидала найти в записках – того, что она в нем узнает, как умерла Мария. После того, как она прочла про ее смерть, ей показалось странно, что она никогда даже и не спросила Эльтона про это. Что она раньше думала по поводу этого, как она раньше думала, что Мария умерла? Она опять подняла глаза с бумаг, и смотрела в окно – под самолетом сейчас были пригороды Москвы – как же… так? Как же он… смог? И как она смогла его простить этому? Она не знала, не понимала этого. А что она его простила, это Фредрика видела ясно, и в записках, и в словах Эльтона. Может быть, когда он говорил о прощении, то имел не в виду, что ему нужно было кого-то простить, а что ему нужно было себя самого простить?


«Повторяю – я видела больше, чем показывают мои зеленые глаза. Странное ощущение было у меня тогда – когда я стояла перед нашим домом в Сан-Франциско, и поняла, что ничего не осталось от того, что раньше было все, что мне принадлежало. Пока особняк Эльвиса исчезал в огнях, я стояла босоногой в саду, на зеленом газоне, в легком халате, все глядя на пожар. Пламени были то синими, то темно-красными, порой даже и черными, временам прозрачными. Долго они не становились желтыми и оранжевыми, что я думала, были единственные света, которыми обладает пожар. Это было в два часа ночи. Это был четверг в июне. Мне было 19 лет. Несколько минут до этого Эльтон прибежал в нашу комнату, но не разбудил меня, а только взял меня, и унес меня оттуда. Я проснулась уже на его руках. Скоро после этого пламени съели и нашу комнату, и тот дом, который был нашим почти целый год.

Я шла назад по газону медленными движениями, тихими шагами, стараясь приближаться, как можно было ближе, к бассейну, к воде. А Эльтон остался там, впереди, будто он смотрел на пожар с некоторым наслаждением – наслаждался исчезновением дома перед своими глазами. Вскоре Эльвис подбежал ко мне, одетый в ночном, приоткрытым халате. Ему хотелось убедиться в том, что со мной все было в порядке. Убедившись в этом, он кинулся на Эльтона, схватил его своими громадными руками, и тряхнул его такой колоссальной силой, которой лишь он был в состоянии трясти своего сына. Эльтон вскрикнул от боли. Мои руки тряслись, когда я, молча, смотрела на этих двух огромных мужчин, пытающихся свои силы друг на друга. Но на фоне их горел большой трехэтажный дом до основания, и на этом фоне они оба выглядели маленькими, беспомощными, незначительными.

Вдруг Эльвис отпустил своего сына и, подтолкнув его в сторону, посмотрел на меня с взволнованными, суматошными глазами.

«Где Мария?» прокричал он.

Я осмотрелась вокруг, но рядом со мной не было Марии, не было Марии на моих руках, и не было руки ребенка в моей руке, ее нигде вокруг не было. Мария все еще спала в нашей комнате, в нашей с Эльтоном комнате… Я больше думать не могла, а просто подбежала к дому, искала дверь, но больше не было двери, все было огонь, и я решила броситься в него. Но не успела. Подбежав ко мне, Эльвис успел схватить меня, а я все пыталась освободиться от него, все старалась вырваться из его рук, но это было бесполезно – он был сильнее меня во много раз, и скоро я больше не чувствовала землю под ногами. Уже тогда я все понимала, никогда я ничего так быстро в своей жизни не поняла – все кончено.

В глазах Эльтона не было угрызений совести в ту ночь. Я долго искала что-то в его глазах, пока мы попозже сидели у соседей и смотрели пустыми выражениями лиц в стену, пока они нас угостили горячим чаем. До пожара мы никогда не сидели молчаливыми вместе, между нами до этого всегда было много, что нам надо было друг другу говорить – много чувств или слов или дум, или просто поцелуев и прикосновений. Наши рты работали больше четырех лет без остановок. Все изменилось, когда Мария умерла. Ее не стало, и между нами встала тишина, словно стеной между нами. Все, что осталось было тишиной. Никого другого больше не было. Марии тут не было, она не сидела ни на моих коленях, ни на его, она меня не целовала в щеку, он не мог ее ласкать, она никаких вопросов не задавала, она не улыбалась, больше не было смеха на ее губах. Ее губы, ее темно-светлые волосы вместе с ней, которую мы творили из любви, исчезли в ту ночь. Целая цивилизация исчезла в ту ночь. Все умерло вместе с нашей дочерью, наши отношения сгорели, и ничего не осталось.

«Мария погибла», сказал вдруг Эльвис соседке, которая сидела рядом с ним в светло-зеленом халате. «Моя внучка умерла.»

Соседка всегда боялась Эльвиса, и даже сейчас не могла успокоиться. Она ложкой перемешала чай, и откашливалась.

«Это трагично, действительно трагично,» было ее единственным комментарием. «Сколько ей было лет?»

«Три года», ответил Эльвис.

«Три года, четыре месяца и пять дней,» поправила я.

Эльтон кивнул головой.

У Эльвиса была хорошая страховка, и поэтому ему удалось дом снова построить, потому что он сказал милиции и страховой компании, что пожар был несчастным случаем. Рассмотрение показывало на то, что пожар, наверное, был умышленным поджогом, но не было достаточного количества улик, поскольку большинство их разрушилось в огне. В нашей комнате нашли пепел от ребенка, которому было около трех лет, который сгорел там до смерти в своей кровати. Вероятно, она даже не проснулась. В то время в моей жизни это было большим утешением, а сейчас я не знаю, имеет ли это значение, возможно, это лишь детали. Может быть, она и проснулась, но слишком боялась всего для того, чтобы встать с кровати и убежать. Может быть, она не понимала, насколько ситуация была аварийной, и просто почувствовала неестественную жару, может быть, она была слишком уставшей для того, чтобы кричать нам на помощь. Но это лишь спекуляция. То, что сказали мне, когда отдали мне ее урну, сделанную полностью из серебра по идее Эльвиса, не имеет никакого значения. На самом деле. Я никогда не узнаю больше о смерти своей дочери, чем то, что она сгорела в нашем доме, и что это Эльтон поджег наш дом. Никто никогда мне не может сказать, плакала ли она или нет, спала ли она или нет, точно так же, как и я никому никогда не могу сказать, что Эльтон поджег.

Тогда я лишь знала, что это была еще одна смерть, которой я не могла принять.»


Фредрика ждала автобус из Шереметьево-1 в Шереметьево-2, и сидела на одном из диванов на первом этаже вместе с небольшим количеством людей, которым тоже нужно было успеть на международные рейсы в другом терминале. Сейчас она понимала, почему Эльва ушла от Эльтона, почему ей необходимо было уехать после пожара. И сейчас она знала, что Эльтон тоже это знал, и понимала, почему он считал свои книги ложью и обманом читателей. Может быть, в 19 лет мы еще не имеем других способов справиться со смертью, может быть, в 20 лет нам нужно писать о том, что было так, как это не было в действительности. Может быть, в 21 год мы можем считать неправду правду, а потом, со временем, мы поймем, что необходимо называть вещи своими настоящими именами. Кто из них был прав; кто из них правильнее поступил после смерти Марии, она, что уехала, или он, что остался? Возможно, никто из них, а, может быть – оба. По-своему. Фредрика продолжала читать о том, как Эльва работала официанткой в Нью-Йорке, и как она познакомилась с Петером в ресторане, где она работала. Петер был на несколько лет ее старше, был фотографом, и поженились они внезапно и случайно в одной из его многочисленных командировок в Лас-Вегасе. Они много путешествовали вместе: в Китае, в Канаде, в Мексике, в Южной Африке. Эльва писала, что она, выходя за него замуж, рассчитывала на то, что он – рано или поздно – поедет с ней либо в Россию, либо в Швецию, и она тогда увидит одну их своих возможных родин. После полторы года совместной жизни они вместе ездили в Швецию, где ему нужно было сделать фоторепортаж в маленьком городке, на западней побережье страны, и Эльва сама решила посетить родной город Хенны – Гетеборг. В Гетеборге она узнала, в какой церкви ее дедушка Эрнст работал священником, и пошла туда. Она познакомилась с ним, и с его дочерями, и у нее со старшей сестрой ее мамы, Диана, сложились очень хорошие, близкие отношения. Там же она впервые встретила своего будущего второго мужа, Юхан, на ужине в доме Эрнста. Юхан был младшим братом мужа ее тети Сусанны, недавно окончил политехнический университет, и работал инженером. Эльва решила, что она хочет выйти за него замуж и жить в Швеции, и, вернувшись в Нью-Йорк, сообщила Петеру об этом. И уехала.


«Он меня довез до аэропорта, и припарковал свою маленькую машину на обычном месте (поскольку он часто летал, у него было собственное место на парковке аэропорта, за которое он уже заплатил за пять лет вперед), и мы вместе вошли в международный терминал. Он стоял в одной очереди для того, чтобы пройти регистрацию на рейс, а я стояла в другой. Мы собирались уехать в разные части света, улететь в разные места мира: я в Европу, а он в Южную Америку. Это было непривычно, у меня было одинокое и необыкновенное ощущение, когда я стояла одна без него в очереди, держа билет в одной руке, и паспорт США в другой. (Уже тогда я решила, что он у меня долго не будет, что у меня скоро появиться новый, и, вместе с ним – другое гражданство). Ощущение было неудобным, как новая пара обуви, в которой приходится ходить много и долго до того, как ее усвоишь. Мне нужно было усвоить новую жизнь одной. Его самолет в Аргентину был назначен за час до моего полета в Швецию, и я проводила его до гейта. Там мы простились в последний раз. Он смотрел на меня глазами, которые могли бы быть блестящими, мокрыми, но не показались мне такими.

«Вот пора, Эльва,» сказал он.

«Да…»

«Знаешь, мне кажется, что я тебя никогда хорошенько не знал, хотя ты спала на моей руке целых два года и два месяца.»

«Да…»

Он был прав. Наступило время сказать правду. Ту правду, с которой Петер мог справиться.

«Ты прав,» сказала я, «ты меня никогда не знал.»

Он пожал плечами, будто ожидал от нашей разлуки чего-то другого.

«Я люблю тебя, хоть кем ты бы ни была,» улыбнулся он неожиданно.

Я ничего ему не отвечала. Он повернулся, словно он ждал именно этого, и ушел от меня, качая головой. Разумеется, подобное прощание было для нас обоих пощечиной, но все-таки пощечина лучше поцелуя в таких случаях. Больше я его никогда не видела.»


И Фредрика тоже прошла регистрацию на рейс. Она тоже отдала свой билет, тоже показала паспорт в таможней, после чего она тоже ходила туда-сюда по аэропорту в ожидании полета в Швецию. Ей не сиделось на месте, не было возможно сесть где-нибудь и продолжать читать записки Эльвы. Вдруг она почувствовала себя странно, вдруг в ее животе что-то оживлялось, и это что-то говорило ей о том, что вот-вот мы с тобой поедем туда, где мы давним давно не были, туда, где есть все, по чему ты ужасно соскучилась, несмотря на то, что признаться в этом не хочешь. Там, где воздух чистый и свежий, и бывает морским потому, что там море, то море, которое ты с детства знаешь, то море, которое тебя все еще помнит. Неспокойный, взволнованный живот все говорил, все говорил Фредрике – осталось всего два часа на самолете, а потом ты будешь там, и выйдешь из самолета, и пройдешь через таможню, и скажешь им «здравствуй!» на родном твоем языке, и тебе улыбнутся. Потом сядешь на поезд, и поедешь еще три часа на нем из Стокгольма в Гетеборг, где не будет – наверное – снега на улицах, хотя декабрь месяц, а будет – наверное – дождь, и воздух покажется тебе влажным и соленным и морским. И все, что ты там увидишь, будет тебе знакомым, хотя все же совершенно новым и другим, и ты будешь идти по тем улицам, по которым ходила в 5 лет, в 10 лет, в 15 лет, где каждый камень мостовой будто знает твое имя. И, наверное, тебе на поезде захочется в туалет для того, чтобы прятаться от других пассажиров, и заплакать в одиночку от радости, и от ожидания, и оттого, что ты вернулась, что ты дома, и что ничего – словно ничего – здесь не изменилось. Потом же ты поймешь, что что-то все-таки изменилось, но пока тебе про этого говорить нечего, потому что сама уже знаешь, и хорошо знаешь, что возвращаться домой нельзя, так как это ты изменилась. Изменилась не оттого, что Швецию забыла или разлюбила, а потому, что Россию узнала и полюбила. Фредрика выпила стаканчик воды в самолете, что немножко успокоило ее живот, и снова подняла папку с бумагами из своей сумки.


«Моя вторая свадьба в Гетеборге мне лучше запомнилась, чем моя первая в Лас-Вегасе. Но это, может быть, единственно оттого, что я ничего совершенно о первой не запомнила, кроме того, что мы оба были страшно пьяными и одетыми в джинсах. Даже без фотографии с этого события перед собой в руках я могу все видеть, закрывая глаза: забавные улыбки, и красные, загорелые щеки, и влажные глаза, и смех за смехом между нами и всеми, кто был там. (А как же это странно все-таки – вышла замуж за фотографа, и жила с ним больше двух лет, и он все время меня фотографировал и фотографировал, словно меблировал нашу квартиру моими фотографиями, а я сейчас не имею при себе ни одной фотографии с этого времени…)

Когда я вышла замуж за Юхана, все было по-другому.

Это была свадьба абсолютно другой, совершенно серьезной и полностью без всякого смеха. Впервые в жизни я оделась в белом, длинном и прекрасном платье, и он в черном фраке, и мои родители приехали из Польши с цветами и подарками – все как положено на свадьбе. В церкви были разные цветы желтого, оранжевого и красного света, поскольку мой дедушка Эрнст считал, и на этом настаивал, что это у нас была осенней свадьбой, и на осенней свадьбе принято именно такими цветами украшивать церковь. Я не хочу, чтобы меня считали холодной женщиной, или что мои слова звучали, будто мне все равно за кого, лишь бы замуж выйти. Я не такая, но, судя по фактам, я понимаю, что именно такой я должна казаться. Я никогда не любила Юхана. Однако, ситуация не была такой же, какой она была с Петером, за которого я вышла, себе и не воображая, что я его любила. Это был брак по обстоятельствам, пусть и нечестным, но все-таки – обстоятельства были такими, что не выйти за него я просто не была в состоянии. Я воображала себе, что любила его, хотя знала, что это было не так. А с Юханом – я на самом деле думала, что любила его. Я хотела его любить. Очень хотела. Он был слишком хорош, и добр, и совершенен для меня, и я не могла не выходить за него замуж. Я не могла не попытаться, постараться его полюбить. Моя мама тоже его полюбила, на свадьбе она громко плакала, и потом, на вечеринке в ресторане, она даже и громче плакала – и все от радости. Моему папе он тоже нравился, несмотря на то, что он никогда активного участия в моей любовной (личной?) жизни принимал. Тем больше в будущем.

Оскар играл на скрипке на вечеринке, он играл русские народные песни и все плясали. Я танцевала с Эрнстом, и он танцевал лучше, чем Юхан. Потом я сама взяла скрипку из рук Оскара и сыграла несколько песен так, как он мне в детстве научил. В основном я же только ему подражала, подражала его способу играть, его звукам, но вышло недурно. Когда мы жили в Нью-Йорке, я иногда играла на скрипке Федора, так сказать, испытывала свой музыкальный талант на ней, но она никогда не могла мне дать столько счастья, сколько могло пианино. Мама с папой тоже танцевали. Эрнст и Юлия, моя тетя, которая была женой брата Юхана, тоже друг с другом танцевали. А я все играла, играла, играла… Потом я танцевала с папой.

«Ты недооцениваешь себя, маленькая моя Эльва,» сказал он мне тогда, под конец вечера.

Мне тогда хотелось, чтобы он остался со мной навсегда. Мне тогда хотелось, чтобы он всегда был рядом со мной, и всегда играл на скрипке, чтобы я вечно могла танцевать под его музыкой. Может быть, первое счастье брака могло бы длиться вечно, могло бы остаться с нами навсегда, если бы он никуда не уехал. Помню, что в тот вечер мне страшно хотелось, чтобы мама уложила меня спать в их кровати, чтобы она сидела рядом со мной, держа мою руку в своей, пока я засыпала. Мне хотелось слышать их голоса сквозь сон, и проснуться с ними где-то, где – не важно – лишь бы не там. А они уехали, и Оскар взял с собой скрипку, и они вернулись туда, откуда они приехали. Два дня спустя я проснулась в 22 года в городе Умео, родном городе моего нового мужа, куда мы ездили в свадебное путешествие посещать его родителей.»


Фредрика сидела на поезде, пока Эльва жила в Гетеборге, где она училась музыке в университете, поступив на программу по специальности пианиста. После одного года в Швеции, и после того, как она получила шведское гражданство, они с Юханом съездили в Россию, в Санкт-Петербург. Там Юхан заболел после двух дней в северной Венеции, и Эльве пришлось одной ходить по всем достопримечательностям. В метро она случайно, как сама это описала в записках, познакомилась с молодой русской по имени Александра. Александра училась в консерватории, и собиралась работать в опере в будущем, она жила в Питере со своим старшим братом – Алексей. Она пригласила Эльву к себе на чай после случайного знакомства и тем более случайного поцелуя в метро, где она впервые встретила Алексея. Вместе с ним и его сестрой она узнавала город, сходила в Эрмитаж, съездила и в Павловск, и в Петергоф; весело и беззаботно проводила почти десять дней, пока Юхан еще не вставал с постели. Когда же он выздоровел, ей пришлось попрощаться с Алексеем. И она с ним простилась – своим обычным образом…


«Санкт-Петербург на самом деле – Европа, но для меня он был всей Россией в одном городе. Но это было, безусловно, до того, как я видела много других частей этой огромной страны.

«Я не изменяю,» сказала я.

Он взглянул на меня и засмеялся. Его щетина напоминала мне моего папу, который, в свою очередь, напоминал всех таких людей, которые, подобно ему и Алексею, живут настоящем днем и трудятся своими руками из-за неимения высшего образования. Его коричневые волосы и карие глаза долго оставались в моих глазах. Его крутые, высокие скулы напоминали мне свои, и черные круги под его глазами были, словно маленьким прудами страсти. Я хотела его целовать. Я целовала его сестру Александру, и он это сам видел, но разве это могло считаться изменой? Даже в Библии сексуальные отношения между женщинами не считаются грехами.

«Я не прощу тебя, чтобы ты ему изменила со мной,» сказал он после длительного молчания. «Мой второй развод даже не готов, я еще жду документы от Нади в Молдавии! Когда их получу, тогда же туда съезжу за моим сыном, хотя не уверен, что получу опекунство над ним…»

«Ты часто думаешь о своем сыне?»

«Да,» сказал он, закрыв глаза. «Ему сейчас четыре года…»

«Моей дочке было три года, когда она умерла,» сказала я.

Он еще не открыл глаза, когда я его поцеловала.

Сначала он снял с себя крестик и обручальное кольцо. Только потом начал раздеваться. В уголке глаза я видела яркий монитор телевизора, где-то там далеко пели какую-то простенькую песню о главном, и окно над нами спокойно на нас смотрело со своими испачканными, розовыми шторами. За ним дул ветер, и ветки деревьев стучали на окнах, когда он бросил мои джинсы на пол. Потом он поднял меня, и донес на своих руках к пианино. Его щека показалось моей щеке твердой, и холодной, хотя была потной. Я гладила рукой по его костлявой спине, на каждую кость, которую под кожей ощущала, я нажимала, будто играя на новом инструменте. Его спина была словно кларнетом, и я была новичком в школьном оркестре…

«Я вернусь,» прошептала я ему, после того, как он меня до провел до гостиницы, в комнате которой меня ждал Юхан.

«Без кольца?»

«Если ты сумеешь от своего избавиться, то и я сумею,» улыбнулась я, и поцеловала ему в щеку.»


Эльва уехала из Гетеборга в Россию тогда, когда Фредрика вернулась в Гетеборг из России. Никто ее не встречал на вокзале, она приехала около пяти вечера, и знала, что мама в это время все еще обычно сидела в своем рабочем кабинете в университете. Когда Эльва с Алексеем переехали из Санкт-Петербурга в Омск, после того, как поженились и Александра погибла в авиакатастрофе, летая с конференции в Москве обратно в Питер, тогда же Фредрика села на трамвай. Трамвай ехал через центр города, через центр ее родного города, пока она читала о том, как Эльва начала работать учительницей в музыкальной школе в Сибири. Алексей продолжал работать водителем автобуса, как и в Питере, и ездил из Омска в Тару и обратно каждый второй день. Эльва мимоходом писала, будто это было не так уж важно, о том, как она с ним съездила в Тару осенью в 24 года, и там посетила могилу Федора. Они проводили три дня в Таре. Там она нашла тот ветхий, маленький одноэтажный дом, в котором Федор родился и вырос, и который был на старой, черно-белой фотографии, некогда висевшей в гостиной в его доме в Нью-Йорке. Восемь месяцев спустя Алексей погиб в автографии по дороге из Тары в Омск, и Фредрика вышла из трамвая на остановке рядом с зданием, в котором был гуманитарный факультет Гетеборгского университета.


«Ночь после похорон в Омске я проснулась. Это было в июли. (Почему все умирают летом?) Было четыре часа ночи. Я взяла свой красный чемодан. Все, что было в нем, я выбросила перед собой на пол. Игорь не проснулся. Все падало достаточно мягко и беззвучно передо мной на пол – это были разные вещи и всякие вещицы, принадлежащие другому миру, мир, который я давно покинула. Передо мной оказалась куча бумаг, в которой были два старых паспорта разных стран, и еще много одежды, книг и украшений. Я трогала их все, стоя на коленях, одета в рубашке, принадлежавшим тому, кто все еще спал в кровати. Я взяла вещь за вещью, и положила все их в пакет, потом понадобился еще один пакет для того, чтобы все уместилось. И я взяла еще один пакет. Положив все свои принадлежности в двух пакетах, я закрыла пустой чемодан. Я его обратно под кровать всунула. Потом я вышла из квартиры, спустилась по лестнице, вышла из дома на двор, и подошла к контейнеру. На улице уже было светло, уже рассветало, хотя утро еще не наступило – рано летом в Сибири рассветает.

В большом, желто-сером контейнере на дворе обычно мусор бросали. Раз в неделю сжигали мусор. Я его увидела тогда же, когда он меня увидел – мужчина, который стоял около контейнера и сжигал мусор. Он кивнул мне в знак приветствия. Я так же поприветствовала ему. Огонь был все еще слаб, но по запаху можно было понять, что скоро от мусора останется лишь пепел. Я бросила сначала один пакет в огонь, потом долго просто стояла, смотря, как пламени его медленно съедали.

«Что-то хотите забыть?» спросил мужчина.

«Не столько забыть, сколько спрятать,» ответила я.

Наверху во втором пакете лежала книга, и она сразу бросилась мне в глаза. Я ее подняла, и, посмотрев на нее, быстро прочла заголовок. Она была еще новой, еще я ее не читала – это был его сборник стихов. Сначала я подумала, что нельзя ведь стихи в огонь бросить, а потом я поняла, что если хочу сделать это, то я должна все разрушить. И все выбросить. И бросила пакет в огонь. Сгорел его сборник стихов, сгорел мой паспорт США, мой паспорт Швеции, и все, что осталось – была я. Босоногая в 25 лет в рубашке, которая мне не принадлежала.»


Рабочий кабинет Софи находился на пятом этаже, и Фредрика поднималась туда на лифте, поскольку было бы трудно и тяжело подниматься по лестнице с большим, красным чемоданом. Перед входом на факультет англоязычного языка и литературы, она взглянула в туалет для того, чтобы себя немножко привести в порядок перед встречей с мамой. В зеркале она увидела девушку, выглядевшую всего на 20 лет, ни на одного года не старше, может быть, даже еще младше, что ее очень удивило. Что она ожидала увидеть в собственном своем зеркальным отражении? То, что она чувствовала – усталость? Ото всего? А ведь ее не было совсем. Была улыбка на ее губах, не было грусти в ее глазах, а в них играл какой-то радостный блеск, полон надежды, любви и ожидания. Слегка поправ свои длинные волосы, она вышла из туалета, и открыла дверь в факультет. Она помнила, который из кабинетов принадлежал ее маме. Она постучалась на ее дверь раз, два, три. Послышался какой-то неопределенный звук, потом она услышала, как кто-то подошел к двери, и она открылась. За дверью показалась Софи – одетой в черной блузке с короткими рукавами, серой юбке до колен, и мягких, с виду удобных туфлях светло-коричневого света на невысоких каблуках. Ее мама, как всегда, была скромно накрашена, и ее волосы, как всегда, были расплетенными в строгую, длинную косу, и она, как всегда выглядела порядочной и академичной. Никто из них ничего не говорил. Стоя перед дочерью совершенно без движений, лицо Софи приняло не то, чтобы удивительный вид – больше он походил не на удивление, а на умиление – хотя видно было, что она удивилась. Не сказав ни слова, она бросилась Фредрике на шею. И заплакала. Обняв ее крепко обоими руками, она стала целовать ее щеки, ее руки, и вся время трогала и гладила ее, будто стараясь убедиться в том, что она на самом деле стояла перед ней. Фредрика, обнимая свою маму сильно, и прижимаясь еще сильнее своей щекой к ее щеке, тоже стала ее целовать. Долго никто из них ничего не мог сказать. Долго никто не заговорил.

- «Мама, я развелась с Сашей,» сказала Фредрика, когда они спустя несколько минут сидели друг против друга у письменно стола в маленькой комнате, в которой три стены были полностью закрытыми книжными шкафами, а четвертая стена была одном большом окном.

Софи ничего не сказала.

- «Ты не… Ты не сердишься на меня из-за этого?» спросила она, промолчав с минуту.

- «Сердиться? Из-за чего я должна на тебя сердиться?»

Фредрика покраснела и смотрела в пол. – «Из-за того, что я… не смогла. Что не получилось. Что я сделала обещание вечности, и не сдержала его.»

Покачав головой, она погладила ей по щеке так нежно, так мягко, так любовно, что Фредрика сама заплакала. – «Я на тебя не сержусь. Я тобой горжусь.» Она сделала паузу, во время которой Фредрика подняла взгляд с пола, и они встретились глазами. «Если бы Мартин тебя сейчас мог видеть, как ты сидишь тут передо мной, если бы он увидел, какой ты стала, что ты сделала, чего ты добилась, то он бы тоже заплакал от гордости и ничуть бы ни за что не сердился.»

- «Мама, я завидую тебе,» сказала Фредрика.

- «Почему?»

- «Ты его знала дольше, лучше меня.»

Она осторожно улыбнулся. – «А все же он тебя больше всех любил. Ты была для него важнее всех, ты была его любимицей, и даже не вздумай, что как-нибудь по-другому было. Ведь у него была лишь одна дочь. И это ты,» сказав это, она стала улыбаться шире, уже совсем без осторожности. «Я очень рада, что ты приехала. Ждала, и все же – не ожидала. Завтра Рождество. Завтра же утром мы съездим на кладбище, и посетим его могилу. Хочешь?»

Фредрика кивнула головой. – «Я принесла тебе подарок.»

- «Надеюсь, что это не очередная матрешка?»

Опять Фредрика покраснела, но уже не от стыда, а со смеха.

The Black Dress

Time to fashion blog once again, comrades! For a long time I’ve dreamed of a black dress like the one picture above, that I finally purchased today. Tomorrow this outfit acquires its long-awaited début: paired with pearl earrings, black stockings and my kick-ass (literally) black leather boots that I can wear – at last – since the snow is gone. Today was the most wonderful day because I was freed from all lectures due to conferences at my faculty [Да здравствует День филолога!], and thus at liberty to do whatever I felt like with my own time. I woke up at seven and by nine am I was already out of the dorm with a camera in hand to take a walk and receive some aesthetic pleasure. After two hours of walking I found myself on the bus to the shopping center MEGA, where I bough this dress and some stuff from IKEA (still on that same gift card I got from them in December, so for me it cost nothing) – a new red shelf since my books have outgrown the three old ones, some sheets and a new red lamp to match the shelf. When I returned it was only lunch time and thus I spent five hours lying in my bed reading Chekhov’s “The Duel”. It was, of course, home work in a sense, but it was great all the same. Life! I love you! [Oh, and did I mention we had over 15 degrees Celsius today?]